|
Ниджат Мамедов ?vv?lki SonrakiJurnal 2006/№2 ШАГ В НАСТОЯЩЕЕ (азербайджанская поэзия “новой волны”) В отличие от некоторых других советских республик, в прежнем Азербайджане практически не было диссидентской, неподцензурной словесности*. Кроме всего прочего, соцреализм, по сути являвшийся своего рода романтическим экспрессионизмом, наложился на царствующий еще со времен средневековья в азербайджанской литературе специфический гибрид символизма с романтизмом и сентиментализмом, и слияния всех этих начал оказалось более чем достаточно, чтобы вновь, на семьдесят с лишним лет, погрузить азербайджанскую литературу, и в частности поэзию (кстати, прошедшую школу реализма в лице Хагани Ширвани еще в XII веке), в необремененную экзистенциальной рефлексией дремоту. Но после обретения независимости в Азербайджане начинают появляться первые свободные от сна, трезвые литературные силы. Среди них следует выделить четверку поэтов — Гамида Херисчи, Расима Гараджа, Мурада Кёхнегала и Азада Яшара, основавших в 2001 году Общество Независимых Писателей, вокруг которого группируется большинство “новых” авторов. С 2002 года издается печатный орган ОНП журнал “Алаторан”(“Сумерки” (азерб.).)*, — в принципе, самое актуальное ныне литиздание в Азербайджане. Замечу, что “новая волна” в данном случае — довольно широкое и условное определение, включающее как модернистов, авангардистов, так и постмодернистов. Главная отличительная черта ее представителей в том, что они создают литературу в ее западном, а не восточном понимании**, т.е. это такие авторы, для которых выражение “эстетика — мать этики” не вызывает сомнений: В буквах есть красота... может, ими следует писать лишь стихотворения, может, написанные буквами все остальные письмена — алфавитов оскорбление... Автор этих строк — 45-летний поэт и прозаик Гамид Херисчи — главный идеолог “новой волны”, повлиявший на многих молодых ее представителей. Перейдя от модернистской поэзии к постмодернистской прозе, Г.Херисчи, выпустивший ныне первый том своей эпопеи “Некролог”, — писатель международного масштаба, писатель, который и в прозаических своих экзерсисах продолжает оставаться поэтом с четким чувством ритма и мастером “музыкальной” полифонической композиции. Заслуживающую всяческих похвал работу по наверстанию всех упущенных азербайджанской поэзией “измов” проделал Азад Яшар в изданном в 2003 году сборнике “Все и никто” — она вышла под девизом “От баяты до постмодерна. К новой странице!”. В предисловии к этой книге А.Яшар пишет, в частности, что считает постмодернизм “истинным путем выхода для нашей литературы, все еще переживающей замешательство после “SOSреализма””. Однако поэты “новой волны” активно борются против всех клише. Они выполняют очень ценную сейчас работу по созданию “океана родного языка”. Под этим выражением подразумевается очищение языка изящной словесности от засилья штампов соцреализма, классической и народной ашугской поэзии путем иронической деконструкции языковых, формальных, идеологических клише (мишенью разрушающей иронии становятся одновременно и специфические, чаще неприятные черты азербайджанской ментальности), а также осмысление азербайджанского языка в общем контексте тюркских языков. В качестве ведущих представителей этой линии “чистильщиков” можно назвать Мурада Кёхнегала — мастера катарсического смеха, поэта-эпатажиста Алекпера Алиева, отчасти — Заира Азамата, главного редактора газеты “Kitab.net”* и других. Предметом их текстов становится многое: реклама, поп-песни, штампы обывательского сознания, проводимая государством политика, обильно разлитый на страницах многих газет и “художественных” произведений утрированный патриотизм и т.д. Достаточно ярко это отражено в творчестве А.Алиева, недавно выпустившего нашумевший сборник “Я — подлец”, где он персонифицирует свое лирическое “я” в травестированный образ “великомученика”, принимающего на себя все беды и грехи народа, обличающего себя как “единственного подлеца в Азербайджане”; но через подобное “приятие” получает прямой доступ к отрезвляющему наставлению на “путь истинный”. Активно развивается и так называемая “женская” поэзия в лице таких молодых — 23—25-летних — авторов, как Нармин Кямал, Севиндж Перване, Гюнель Мёвлуд. Хотя эпитеты “женская”, “феминистская”, употребляемые критиками и читателями в адрес их стихотворений, на мой взгляд, несколько поверхностны, утрированы (кстати, в азербайджанском языке, как и в английском, отсутствует грамматическая категория рода). В их вещах, кроме естественного сугубо женского мироощущения, содержится также изрядная доля социального и метафизического “посыла”, выраженного к тому же добротным, интонационно и ритмически богатым верлибром: Школьники-прогульщики делящиеся первой сигаретой лицеистка ощутившая вкус первого поцелуя ругань на партах приплюсованные любови на стенах надкушенные пирожки на подоконниках не подчиняются Министерству Образования (Нармин Кямал) ...когда кто-нибудь умрет побросав его одежду в кучу не плачьте отныне поверьте — все эти вещи, фотографии, причитания неудачная декорация к смерти мама, лицо смерти как сырая стена штукатурку она не берет да и сама жизнь неудачная пародия на прожитое до нас... (Гюнель Мёвлуд) Поэты “новой волны” в истинном смысле этого слова — дети эпохи независимости, хотя некоторые из них — Р.Гараджа, Г.Херисчи, М.Кёхнегала, А.Яшар — пишут еще с 80-х годов (писали, но не публиковались!). Может быть, именно это диктует им фактуру — свободный стих, причем свободный по-настоящему: отсутствует метр, рифма, но ритм есть. Замечу, что азербайджанской критикой и литературоведением целая группа авторов, начиная с Расула Рзы (с 30-х годов XX века) и далее, включая сплотившихся вокруг него Ф.Годжу, Ф.Садыха идр. (с 60-х годов), условно именуется “верлибристами”. Однако этот термин применительно к их творчеству употребляется не совсем правильно с литературоведческой точки зрения, ибо их вещи, как правило, не обходятся без рифм и довольно ясно ощущаемой силлабической структуры. Многие из “новых” знакомы с силлабикой и арузом не понаслышке, но все же используют эти формы в подавляющем большинстве случаев лишь в ироническом ключе. По словам основоположника азербайджанского поэтического минимализма Расима Гараджа, “традиционный стих раз и навсегда завершил свою жизнь в азербайджанской литературе, приступающие к поэтическому творчеству молодые авторы, можно сказать, уже не обращаются к традиционным формам, а те, кто обращается, ощущают на себе иронию окружающих”. Вот что по поводу стихотворений Мурада Кёхнегала, созданных в классической просодии и вошедших в его сборник “История с яблоком” (2002), пишет критик Асад Джахангир*: “Гошма и герайлы М.Кёхнегала, где полностью восстанавливается архаичный лексикон и эстетика, могут быть охарактеризованы как постмодернистская реконструкция ашугской поэзии, а образцы, названные им “тяжелыми стихами”, — реконструкция романтической поэзии. Его же стихотворения, поименованные им “вольными газелями”, выражают саркастическое отношение человека 20 века к понятию “божественной любви”, составляющей становой хребет классической поэзии; стихи, задуманные как пародия на классическую диванную поэзию и на известные тексты, созданные в советский период (С.Вургун, М.Мушфиг идр.), — суть деконструкция и в формальном, и в содержательном плане стереотипов советской поэзии...”. При попытке ответить на вопрос: “где же корни “новых”?” на ум естественным образом приходит ответ — везде и нигде, в самой жизни, воспринимаемой ими в неразрывной связи с творчеством. По сути, это поэзия первооткрывателей, закладывающих здоровую традицию для последующих поколений. Например, цикл “Вещи” Расима Гараджа, — это поэзия Адама**, открывающего и именующего мир, обладающего даром давать названия вещам, отчего те — чудеса иногда случаются! — могут сами вещать, раскрывая свою суть, заложенную в них “тайну присутствия”. То, что сейчас происходит в азербайджанской поэзии, на мой взгляд, “рифмуется” с процессами, проходившими в латиноамериканской литературе прошлого века. Тогда тоже литература, казалось бы, без корней утвердила новую традицию, причем смогла перешагнуть национальные, языковые барьеры и стать частью общемировой. Азербайджанская поэзия “новой волны” стремится к тому же, и здесь, конечно же, огромную роль играет перевод как процесс, благодаря которому и возникло понятие “мировая литература”. Приведу слова Акшина — одного из лучших и перспективных поэтов “новой волны” — насчет корней, влияний и т.д.: “Я вырос в деревне. Раньше рисовал. Занимался литературой в иной форме. Затем понял, что из меня не выйдет не то что художник, но даже маляр. Стал записывать свои мысли. Мне кажется, я знаю, что и как писать, этого мне хватает. По-моему, самый лучший текст — это тот, где, например, 70-летний процесс старения человека выражен семью предложениями. Я пишу спрессованные тексты... Азербайджан такая страна, что здесь ты сам должен написать ту книгу, которую хочешь прочесть, сам должен сочинить или хотя бы пробурчать себе под нос музыку, которую хочешь послушать. Я пишу то, что мне хочется прочитать. И поэтому на меня больше Корана, Кафки, Гегеля, Толстого, мировых шедевров, повлияли конь, на которого я садился в деревне, буйволица, которую я пас, пес, забросанный мною камнями, ворона, гнездо которой я разорил...” И самое главное, поэты “новой волны” привнесли наконец-таки в азербайджанскую поэзию то, чего ей так давно не хватало. А именно — очень мощный заряд трезвости, ощущение реальности, если не реализма, способности увидеть поэзию в сферах, считавшихся в восточной поэзии традиционно непоэтическими (чего стоит один лишь цикл “Вещи” Расима Гараджа!); показали и доказали, что настоящая поэзия не чурается “низких” тем и “низкой” лексики и что она и ее творец по определению должны быть свободны той свободой, которой не страшны ни физические, ни метафизические стены. Ниджат Мамедов |
